_amalgama_
Мои соседи слушают хорошую музыку и мне плевать, что они думают по этому поводу
С чем только не случалось сталкиваться Плоскому миру и его жителям. К счастью, всякую напасть удавалось пережить и Диск спокойно продолжает свое бесконечное странствие сквозь вселенную. Однажды А'Туин чуть не столкнулся со звездой. В другой раз местные боги устраивали игрища, грозящие концом света; к счастью, Всадники Апокалипсиса (простите, Пешеходы Абокралипсиса) ни разу не доводили до конца свое шествие. Мир пережил Чудесника, эксплуатировавшего сырую магию. Твари из подземных измерений неоднократно пытались прорваться в обычный мир. Идея, материализовавшаяся в Гллывудскую лихорадку, едва не поработила жителей (в т.ч. животных). Жизнь, получившая неограниченную силу из-за отставки Смерти, грозила погубить привычный мир. Эльфы из паразитной вселенной были близки к захвату госпадства на Диске...
На этот раз угрозу вселенского масштаба представляет собой... Музыка... нет, Протомузыка - нечто неимоверно древнее и могущественное, ищущее себе воплощение, подобно Идее.
А Смерть снова не у дел.
п.с. Безумно порадовали шутки про "Стремянку В Облака"

Терри Пратчетт. Цикл "Плоский мир". Книга 16-я "Роковая музыка"
В маленьком гористом государстве Лламедос шел дождь. В Лламедосе всегда шел дождь. Дождь был основной статьей экспорта Лламедоса. Тут даже располагались знаменитые дождевые рудники.
Дион сидел под вечнозеленым деревом скорее по привычке, нежели в надежде укрыться от дождя. Вода капала с иголок, ручейками стекала по ветвям — дерево служило своего рода концентратором влаги. Иногда на голову начинающего барда шлепались целые комья дождя.
* * *
Но тем не менее слова были произнесены. А если слова произнести с нужным чувством и богам в этот самый момент нечем больше заняться, то вселенная может вдруг измениться соответственно твоей воле. Слова имеют власть над миром.
Будь осторожен в своих желаниях, ведь неизвестно, кто может их услышать.
Или что.
А вдруг нечто, плывущее по вселенной, услышит слова, сказанные в нужный момент не тем человеком, и решит сменить свой курс?…
* * *
…[комната] была бесконечной — ну, или настолько бесконечной, что ее размеры теряли значение. На самом деле кабинет был площадью в милю. Честно говоря, неплохие результаты для комнаты. Обычные люди называют такое бесконечностью.
Создавая свой дом, Смерть кое-что напутал. Временем и пространством нужно управлять, а не подчиняться им. Так что внутренние размеры были заданы с размахом. Он забыл сделать дом больше снаружи, чем внутри. То же самое с садом. Изучив данные вопросы несколько внимательнее, Смерть отчасти начал понимать роль, которую люди придавали цветам в отношении таких концепций, как, допустим, розы. Тем не менее он создал их черными. Ему вообще нравился черный цвет. Прекрасно гармонирует со всеми цветами. Рано или поздно он идет всем.
Но все известные ему люди, а таковых было немного, как-то странно реагировали на невообразимые размеры комнат — они их просто не замечали.
* * *
Госпожа Эвлалия Ноно и ее коллега госпожа Перекрест основали колледж, когда им в головы пришла поразительная идея, состоявшая в следующем: в связи с тем, что девочкам до замужества все равно делать нечего, они вполне могут заняться образованием.
...
Таким образом, она верила в поощрение логического мышления и развитие пытливого ума у вверенных ее заботам девушек, что, с точки зрения житейской мудрости, можно было сравнить с охотой на аллигаторов в картонной лодке в богатый на утопленников сезон.
Например, когда она с дрожащим от возбуждения острым подбородком читала лекцию о подстерегающих в городе опасностях, в трехстах пытливых, логично настроенных умах сразу же возникали следующие мысли: 1) что данные опасности следует испытать при первой же возможности, 2) а откуда, собственно, об этих опасностях знает сама госпожа Ноно? Высокая ограда с острыми шипами не представляла собой особого препятствия для юного ума, наполненного знаниями тригонометрии, и здорового тела, натренированного занятиями фехтованием, художественной гимнастикой и закаленного холодными ваннами. Госпожа Ноно умела выразить свои мысли так, что любая опасность казалась крайне интересной.
* * *
— Эй, приятель, а у тебя лицензия-то есть?
— Лицензия? — переспросил Дион.
— Знаешь, парни из Гильдии Музыкантов очень трепетно относятся к своим лицензиям, — сказал Шнобби. — И если застукают тебя без лицензии, то возьмут твой инструмент и засунут его тебе в…
— Перестань, — перебил другой стражник. — Зачем так пугать паренька?
— В общем, нелицензированным флейтистам туго приходится, — заключил Шнобби.
— Но музыка свободна, как воздух, как небо! — воскликнул Дион.
— Только не в Анк-Морпорке. Можешь мне поверить, дружище, — хмыкнул Шнобби.
* * *
Река, одна капля воды из которой напрочь лишала человека памяти, существовала на самом деле.
Правда, многие люди считали, что эта река — Анк, воду из которого можно было не только пить, но и резать на ломтики и жевать. Глоток воды из Анка действительно мог лишить человека памяти — или, по крайней мере, привести к таким последствиям, о которых человеку никогда не захочется вспоминать.
Но, повторимся, река, лишающая человека памяти, в самом деле существовала. Правда, была одна загвоздка. Никто не знал, где эта река находится, потому что все те, кто натыкался на нее, как правило, сильно страдали от жажды.
* * *
Гном вытащил инструмент из груды хлама. Он отдаленно напоминал гитару, вырубленную из куска старого дерева тупым каменным зубилом. Несмотря на то, что гномы, как правило, не играют на струнных инструментах, Золто знал, как выглядит гитара. Предполагается, что она должна быть похожа на женщину, если, конечно, ваш идеал — это женщина, у которой нет ног, зато есть длинная шея и много ушей.
* * *
Струны задрожали под его ладонью. Старуха посмотрела на странную гитару.
— Десять долларов, — сказала она.
— Десять долларов? Десять долларов?! — воскликнул Золто. — Да эта рухлядь двух монет не стоит!
— Верно, — согласилась старуха. — Двух монет она точно не стоит.
Хозяйка лавки даже немного повеселела, правда, как-то гнусно, словно ей не терпелось вступить в бой, который будет вестись не на жизнь, а на смерть.
— Это же седая древность, — продолжал Золто.
— Антиквариат.
— Эй, госпожа, да ты звук послушай! На что это похоже?
— Очень сочный звук. Такую работу сейчас днем с огнем не сыщешь.
— Это потому, что дураков не осталось покупать подобное барахло!
...
А Золто тем временем развлекался вовсю. Считается, что в области финансовых переговоров лучше гномов никого нет — и остротой ума и нахальством они уступают лишь сухоньким старушкам.
* * *
Она села на кровати, все остальные девушки мирно спали. Окно было открыто — в школе поощрялось потребление свежего воздуха, особенно учитывая тот факт, что потреблять его можно было в огромных количествах и совершенно бесплатно.
Скелет крысы вскочил на подоконник и, убедившись в том, что девушка заметила его, скрылся в ночи.
Таким образом, Сьюзен было предложено два пути: снова заснуть или последовать за крысой.
Второй вариант она всегда считала откровенно глупым. Так поступали главные героини всяких сентиментальных книжек. После чего оказывались в каком-нибудь идиотском мире, заселенным придурковатыми гоблинами и говорящими животными. И вообще, эти девчонки-героини были такими жалкими… Они просто позволяли событиям случаться и расхаживали по страницам книги, непрестанно повторяя: «О, силы небесные», вместо того чтобы, как и подобает всякому цельному разумному существу, организовать свою жизнь быстро и надлежащим образом.
...
Сьюзен двинулась следом, но, дойдя до угла, остановилась, почувствовав себя слегка продрогшей и совсем не слегка идиоткой.
* * *
- ... Как бы то ни было, я единственное известное ему существо, которое умеет разговаривать…
— Люди тоже умеют разговаривать, — перебила Сьюзен.
— Да, конечно, — согласился ворон, — но суть, или, так сказать, ключевое отличие, состоит в том, что люди не предрасположены к тому, чтобы их посреди ночи будила скелетообразная крыса, которой вдруг приперло иметь переводчика. Кстати, люди его не видят.
— Но я же его вижу!
— Ага, вот тут ты ткнула пальцем в суть, в мозг кости, если так можно выразиться.
— Послушай, — сказала Сьюзен, — просто хочу предупредить, ничему этому я не верю. Не верю в то, что существует Смерть Крыс в мантии, да еще и с косой наперевес.
— Но он стоит прямо перед тобой!
— Это еще не причина, чтобы в него поверить.
— Вижу, ты получила настоящее образование, — кисло заметил ворон.
* * *
— ПИСК.
— Ладно, хватит на сегодня, — сказал ворон. — К твоему сведению, вороны не относятся к ночным животным. — Он почесал клюв лапой. — Кстати, ты занимаешься только крысами или мышами, хомяками, ласками и прочими мелкими тварями тоже?
— ПИСК.
— А полевками? Как насчет полевок?
— ПИСК.
— Обалдеть. Никогда бы не подумал. Значит, ты еще и Смерть Полевок? Поразительно, и как ты везде успеваешь?
— ПИСК.
— Понял, понял.
* * *
Принцесса Нефрита страдала слабым зрением, что освобождало ее от долгого пребывания на солнечном свете и плетения кольчуг на уроках труда.
Ну а Глории запретили ходить на физкультуру потому, что она слишком угрожающе размахивала топором. Госпожа Ноно как-то имела смелость заметить, что топор не кажется ей дамским оружием, даже если речь идет о гномах, на что Глория резонно возразила, что топор достался ей в наследство от бабушки, которая владела им всю свою жизнь и чистила каждую субботу, даже если ей не доводилось пускать его в ход. Что-то в манере Глории сжимать топорище заставило сдаться даже госпожу Ноно. В качестве выражения доброй воли Глория отказалась от шлема, но оставила бороду. В правилах поведения ничего не говорилось о том, что девушкам запрещается носить бороду в фут длиной, тем более если она заплетена в косички и увита лентами фирменных цветов школы.
* * *
Рядом с ней суетилась пара девушек в бриджах. В них Сьюзен узнала Кассандру Лисс и леди Сару Благост, исключительно похожих друг на друга своей любовью ко всем четвероногим существам, которые кричат «и-го-го», и отвращением ко всему остальному, а также способностью смотреть на окружающий мир зубами и произносить слово «о» так, словно в нем как минимум четыре гласных.
* * *
Гиппопотам воспоминаний сонно заворочался в болоте сознания. Она сама не могла понять, почему сказала то, что сказала.
* * *
Улицы были пустынны. Люди, приезжающие в Щеботан в поисках приятного времяпрепровождения, предпочитали поскорее покинуть эти места. Щеботан был настолько респектабельным городом, что даже собаки тут спрашивали разрешения, прежде чем поднять ногу, причем в строго отведенных для этого местах.
* * *
Сьюзен вдруг поняла, что Альберт вовсе не маленький, как сначала ей показалось. Наоборот, он был достаточно высок, правда ходил как-то кривобоко, ссутулившись, — примерно так перемещаются лаборанты по имени Игорь, помогающие всяким полусумасшедшим профессорам.
* * *
— Доброе утро, — сказал он скорее по привычке, чем в качестве подтверждения времени суток. — Хочешь жареного хлеба с колбасой? Потом будет каша.
Сьюзен посмотрела на шипевшую в огромной сковороде массу. Это было зрелище не для пустого желудка, хотя оно вполне могло сделать его таковым. А трагическая судьба яиц, попадавших в руки Альберта, заставляла слезы наворачиваться на глаза.
— А у тебя мюсли нет? — спросила она.
— Это такой сорт колбасы? — ожидая подвоха, спросил Альберт.
— Это орехи и крупа.
— А в них есть жир?
— Нет, насколько мне известно.
— Как же тогда их жарить?
— Их и не надо жарить.
— И это ты называешь завтраком!
— Завтрак не обязательно должен быть жареным, — нравоучительно промолвила Сьюзен. — Вот ты упомянул кашу, ее ведь тоже не нужно жарить…
— Почему нет?
— А вареное яйцо?
— Кипячение убивает не всех микробов и…
— СВАРИ МНЕ ЯЙЦО, АЛЬБЕРТ.
Вскоре эхо от ее слов стихло. «Ничего себе у меня голосок появился», — подумала Сьюзен.
Половник выпал из руки Альберта и со звоном упал на плиточный пол.
— Пожалуйста, — добавила Сьюзен.
* * *
— Готовы? — спросил Лава и взял в руки молотки.
Они кивнули.
— Начнем, пожалуй, с «Посоха волшебника», — сказал Золто. — Это их разогреет.
— Ладно, — согласился тролль и начал считать по пальцам: — Раз, два… раз, два, три, много.
Первое яблоко прилетело через семь секунд и было ловко поймано Золто, который даже не сбился с такта. Но первый банан подло увернулся и воткнулся ему в ухо.
— Продолжайте играть! — прошипел гном.
Дион подчинился, хотя его накрыл град апельсинов.
Сидевший в первом ряду орангутан пошерудил в мешке и достал из него очень большую дыню.
— Груш не видите? — спросил, переводя дыхание, Золто. — Я очень люблю груши.
— Вижу мужика с метательным топориком!
— А топорик хороший?
В стене рядом с головой Лавы задрожала стрела.
* * *
Уау-у-у-ум.
Дион застыл в позе дискобола, а звучный аккорд заполнил собой шумный зал.
Гитара звенела как железная балка, которую в полночь уронили на пол в библиотечном зале. Из дальних углов возвращалось эхо, обогащенное дополнительными гармониками.
То был водопад звука, похожий на разрыв выпущенной в Ночь Всех Пустых ракеты, каждая падающая искра которой взрывается снова…
Пальцы юноши тронули струны, прозвучали еще три аккорда. Метатель топора опустил руку. Это была музыка, которая не только сбежала, но ограбила по пути банк. Это была музыка с засученными рукавами и расстегнутым воротником, она улыбалась, поднимала приветственно шляпу и крала у вас бумажник.
Это была музыка, которая проникает сразу в ноги, не нанося визита господину Мозгу.
Тролль поднял молотки, тупо посмотрел на камни и начал отбивать ритм. Гном сделал глубокий вдох и извлек из трубы глубокий трепещущий звук.
Люди застучали ладонями по столам. Орангутан окаменел с восторженной улыбкой, словно банан застрял у него поперек рта.
Сьюзен посмотрела на часы, от которых зависела жизнь юноши.
В верхней колбе совсем не осталось песка, но там мерцало что-то синее.
Сьюзен почувствовала, как острые когтистые лапки пробежали по ее спине и вцепились в плечо.
Смерть Крыс тоже взглянул на часы.
— ПИСК, — сказал он очень тихо.
Сьюзен еще не вполне овладела языком крыс, но тем не менее поняла, что это был крысиный вариант «ого».
Пальцы юноши танцевали по струнам, но рождающийся звук не имел ничего общего с тем, как звучит лютня или арфа. Гитара визжала, будто ангел, который вдруг понял, почему он оказался не на той стороне. На струнах плясали искры.
Дион стоял с закрытыми глазами и прижимал к себе гитару, как солдат, исполнивший команду «на грудь!». Было непонятно, кто на ком играет.
Но музыка по-прежнему заливала зал.
На библиотекаре вся шерсть встала дыбом, и на конце каждого волоска сверкала яркая искорка.
Музыка заставляла пинать стены и подниматься в небо по огненным ступеням. Заставляла вывернуть на максимум все ручки, щелкнуть всеми выключателями, вставить пальцы в розетку вселенной и посмотреть, что будет дальше. Она заставляла выкрасить стены спальни в черный цвет и развесить на них плакаты.
Ритмичный гул музыки проходил сквозь дрожащее тело библиотекаря и заземлялся.
Волшебники, сидевшие в углу, наблюдали за происходящим с широко раскрытыми ртами.
А ритм шагал по залу от тела к телу, пощелкивая пальцами и презрительно скривив губы.
ЖИВАЯ МУЗЫКА. Музыка, в которой слышится глас Рока, необузданная и дикая…
* * *
В последнее время волшебники крайне редко прибегали к главному способу продвижения по университетской служебной лестнице. Раньше это продвижение происходило, когда умирал кто-нибудь вышестоящий, вследствие чего человек, который обычно обеспечивал эту кончину, поднимался на одну, а то и на две ступеньки вверх. Однако Чудакулли был крупным мужчиной, держал себя в форме и обладал, как в этом могли убедиться три последних соискателя должности аркканцлера, отличным слухом. Претенденты были лишены сознания при помощи мощного удара лопаты и вывешены из окна за лодыжки; кроме того, как выяснилось чуть позже, у них в двух местах были сломаны руки. А еще все знали, что Чудакулли спит с двумя заряженными арбалетами под подушкой. Впрочем, человеком он был незлобивым, так что дело обошлось бы лишь простреленным ухом. Скорее всего.
* * *
— По-моему, это современный руноплет, — поднял брови Чудакулли.
Профессор держал в каждой руке по ножу. Перед ним стояли солонка, перечница, горчичница и подставка для печенья. Рядом лежали две массивные крышки от супниц. Он отчаянно молотил по ним ножами.
— Чего он тут развлекается? — с недоумением осведомился Чудакулли. — Кстати, декан, кончай притоптывать.
— Клевый ритм, — откликнулся декан.
— Я тебя сейчас так клюну… — зловеще пообещал Чудакулли.
* * *
Одеяния Смерти. Может, они и традиционные, но… сама Сьюзен таковой себя не считала. Впрочем, каковы альтернативы? Старое школьное платье или одно из розовых творений матери? Мешковатая школьная форма обладала достоинством (и в то же время успешно прятала все достоинства своей хозяйки), а также, по мнению госпожи Ноно, надежно защищала от искушений плоти, но… для Запредельной Реальности как-то чересчур серо.
С другой стороны, все розовое — тоже не выход.
Впервые в истории вселенной Смерть думала, что бы ей надеть.
— Погоди-ка, — сказала Сьюзен своему отражению. — Я… я ведь могу создавать все, что захочу, верно?
Она протянула руку и подумала: «Чашка». Появилась чашка с узором из черепов и скрещенных костей, вьющимся вдоль ободка.
— Ага, — кивнула Сьюзен. — С розами у нас напряженка. Не соответствуют обстановке, да?
Она поставила чашку на туалетный столик и постучала по ней пальцем. Чашка вполне материально зазвенела.
* * *
— ШОКОЛАД, — перебил ее Смерть. — ТЫ ЛЮБИШЬ ШОКОЛАД?
— Иногда с ним можно переборщить.
— В ЭТОМ ТЫ НА ИЗАБЕЛЬ СОВСЕМ НЕ ПОХОЖА.
Сьюзен кивнула. Любимым тортом матери был «Шоколадный геноцид».
* * *
— Музыка? — переспросил патриций. — Ну-ка, расскажи поподробнее.
Он откинулся на спинку кресла и принял позу, подразумевающую внимательное слушание. Что-что, а слушать он умел. Патриций создавал своего рода ментальную дыру, жадно засасывающую в себя каждое слово. Человек готов был рассказать ему что угодно, лишь бы нарушить эту жуткую тишину.
Кроме того, верховный правитель Анк-Морпорка лорд Витинари любил музыку.
Вот вы, наверное, гадаете сейчас, какая музыка может понравиться такому человеку?
Возможно, высоко формализованная камерная музыка или громоподобная оперная.
Но на самом деле патрицию нравилась музыка, которую не играли. Как считал лично он, всяческие издевательства посредством высушенных кож, частей дохлых кошек и кусков металла в форме струн или труб — весь этот кошмар только разрушает музыку. Музыка должна оставаться на бумаге в виде точек и крючочков, нанесенных на аккуратные линии. Только в таком виде сохраняется ее первозданная чистота. А стоит к музыке прикоснуться человеку, ее сразу отравляет гниль. Куда лучше сидеть в тихой комнате и читать нотные листы, когда от разума композитора тебя отделяют лишь чернила на бумаге. При одной мысли о том, что музыку играют какие-то жирные, потные типы, люди с волосами в ушах, как слюна капает с их подбородков… одно это способно вызвать содрогание. Впрочем, содрогался патриций несильно, так как никогда не доходил в проявлении своих чувств до крайности.
* * *
Сьюзен свернула в переулок, где некоторое время назад оставила Бинки. Рядом с лошадью на мостовой валялось с полдюжины мужчин, стонавших и сжимавших руками некие части тела. Сьюзен не обратила на них внимания. Любой человек, попытавшийся украсть лошадь Смерти, быстро узнавал, что на самом деле значит выражение «адская боль». Бинки отличалась точностью ударов — боль концентрировалась в очень небольшом и весьма личном месте.
* * *
— Профессора, — первым не выдержал Чудакулли. — Декан и все остальные. Окончательно сбрендили. Всю ночь бренчали на гитарах. А декан сшил себе мантию из кожи.
— Ну, кожа очень практичный и функциональный материал…
— Вот он ее и практикует, — мрачно заявил Чудакулли.
* * *
Спустя час Блерт устало прислонился к дверному косяку. На лице его блуждала идиотская улыбка, а руками он поддерживал пояс, чтобы штаны не спадали под весом денег.
— Гиббссон?
— Слушаю, босс?
— Помнишь гитары, что ты сделал, когда еще учился?
— Которые, по твоим словам, звучат так, словно кошка пытается погадить с зашитой задницей?
— Ты их выбросил?
— Нет, босс. Решил сохранить, чтобы хорошенько над собой посмеяться лет этак через пять, когда научусь делать настоящие инструменты.
Блерт вытер пот со лба. Из платка вывалилось несколько мелких золотых монет.
— А куда ты их положил? Так, мне просто интересно.
— Сунул в сарай, босс. Вместе с той дерьмовой древесиной, от которой, как ты сказал, пользы столько же, как от русалки в хоре.
— Тащи гитары сюда, понял? И ту древесину.
— Но ты же велел…
— И захвати пилу. А потом сгоняй за двумя галлонами черной краски и блестками.
— Блестками, босс?
— Купишь их в одежной лавке госпожи Космополит. И спроси, нет ли у нее блестящих анкских камней и какого-нибудь модного материала для ремней. Да… и не одолжит ли она нам самое большое зеркало?…
Блерт снова подтянул штаны.
— Потом сходи в доки и найми тролля. Вели ему встать на углу, и если еще хоть кто-нибудь войдет сюда и попытается сыграть… — Он с трудом припомнил название. — «Стремянку В Облака», так, кажется, она называется… Так вот, пусть он оторвет ему голову.
— Без предупреждения? — спросил Гиббссон.
— Это и будет предупреждением.
* * *
В поведении Чудакулли появились вполне определенные симптомы. Если бы он был вулканом, жители близлежащих деревень уже бросились бы на поиски подходящей девственницы.
* * *
На самом деле Старикашка Рон был физическим шизофреником. Был Старикашка Рон, и был запах Старикашки Рона, который за долгие годы развился настолько, что стал отдельной личностью. Каждый человек обладает каким-то запахом, который сохраняется некоторое время после его ухода, но запах Старикашки Рона обладал способностью появляться за несколько минут до самого нищего, чтобы расположиться поудобнее и спокойно дожидаться хозяина. Этот запах эволюционировал в нечто настолько поразительное, что человеческий нос, будучи не в состоянии его воспринимать, мгновенно самозатыкался, спасая организм от жуткого отравления. Люди узнавали о приближении Старикашки Рона по тому, что у них в ушах начинала плавиться сера.
* * *
— Говорят, он сводит с ума всех женщин. — Нищий наклонился ближе. Патриций отодвинулся. — Говорят, когда он задергал бедрами… госпожа Герпес бросила свои… как их там… на сцену, во как!
Патриций удивленно поднял бровь.
— Как их там?
— Ну, вы понимаете… — Старикашка Рон замахал руками.
— Пару наволочек? Два мешка с мукой? Какие-то очень просторные шта… О, понимаю. Ничего себе. Жертв не было?
* * *
Чудакулли почти сразу узнал деревянный диск, на котором двумя концентрическими окружностями были установлены продолговатые камни. На шарнирном рычаге, обеспечивающем вращение, стояла свеча. Это был походный компьютер друидов, портативный круг камней, который иногда называли «коленбуком». Казначей однажды заказал себе такой. На крышке ящика крупными буквами было написано: «Для Жрецов-Торопыг». Казначею так и не удалось научиться работать на нем, и сейчас компьютер использовался в качестве дверной подпорки.
* * *
Нож он держал на уровне пояса. Ни один человек, хоть немного разбирающийся в ножах, не наносит удар сверху, так обожаемый всеми иллюстраторами. Такой удар считается любительским и крайне неэффективным. Профессионал ведет удар снизу вверх, так как путь к сердцу человека лежит через его желудок.
* * *
Это была яблоня.
«Он сделал для меня качели», — вспомнила Сьюзен.
Она сидела и смотрела на них.
Качели были достаточно замысловатыми и представляли собой конструкцию, создатель которой следовал основным принципам, не всегда их понимая. Как именно все протекало?
Несомненно, качели следует вешать на самую крепкую ветку.
А на самом деле, если безопасность превыше всего, их стоит закрепить на двух самых крепких ветках, по одной веревке на каждую ветку.
Так уж случилось, что ветки эти находились по разные стороны от ствола.
Но назад пути нет. В этом заключалась его логика. Только вперед, логичный шаг за логичным шагом.
В результате, чтобы качели могли качаться… он взял и вырезал прямо из середины дерева кусок ствола около шести футов. И дерево не погибло, наоборот, похоже, это ему пошло на пользу.
Тем не менее отсутствие центральной части ствола породило новую проблему, которая была решена установкой двух подпорок, которые поддерживали верхнюю часть дерева на нужной высоте от земли.
Она, помнится, очень смеялась. А он стоял рядом и не мог понять, в чем дело.
И тут она поняла, поняла все!
Смерть так… жил. Не осознавая до конца, что делает. Он просто поступал — зачастую неправильно. Взять, к примеру, ее мать: на него вдруг свалилась вполне взрослая девушка, а что с ней делать, он понятия не имел. Затем он пытался исправить ситуацию, но делал только хуже. Ее отец. Ученик Смерти! А когда из этого тоже ничего не получалось, так как неправильность была заложена с самого начала, он снова пытался все исправить…
Он перевернул песочные часы.
Дальше — чистая арифметика.
* * *
Бадди взмахнул рукой на манер дискобола, и аккорд буквально прыгнул в уши зрителей.
...
Они сыграли «Музыку, Которая Трясет». Они сыграли «Туман Над Капустой». Они сыграли «Стремянку В Облака». (И сотни людей в зале поклялись, что утром же пойдут и купят гитары.)
* * *
У него было слишком хорошее настроение для споров. Сосиски шли нарасхват, но они покрывали лишь незначительную часть расходов. Были и другие способы зарабатывать деньги на музыке Рока, о которых он раньше даже не подозревал… а С.Р.Б.Н. Достабль думал о деньгах постоянно. Например, футболки, сшитые из хлопка настолько дешевого, что при сильном свете они становились невидимыми и бесследно растворялись при стирке. Он продал уже шестьсот штук! По пять долларов каждую! А у клатчского оптовика он купил их по доллару за десяток и заплатил Мелу по полдоллара за печать.
А Мел, проявив не присущую троллю смекалку, даже напечатал свои футболки с надписью:
«Мел Ки
Поносная улица, 12
Уделаем Все»
И люди их покупали, платили деньги за рекламу мастерской Мела.
* * *
Стог сена вспучился и родил Золто.
Гном покатился по земле и застонал. На поле падал мелкий моросящий дождик. Гном с трудом поднялся, оглядел бескрайние поля и на мгновение скрылся за оградой.
Появившись снова, он стал осматривать стог, пока не нашел место, показавшееся ему подозрительным, после чего принялся охаживать вспученность башмаками с металлическими носами.
— Ой!
— До-бемоль, — узнал Золто. — Доброе утро, Утес. Здравствуй, мир! Не-ет, кажется, такая бурная жизнь не для меня. Капуста, скверное пиво, несвежие крысы…
Утес выбрался из стога.
— Видимо, вчера перебрал перебродившего хлорида аммония, — пробурчал он. — Моя голова еще на плечах?
— Да.
— Жаль.
* * *
Аркканцлер на ходу полировал свой посох. Посох был хорошим, все шесть волшебных футов длиной. Впрочем, к волшебству аркканцлер прибегал редко. Он из личного опыта знал, что любое существо, с которым не удалось разделаться ударами шестифутовой дубовой палки, скорее всего окажется невосприимчивым и к магии тоже.
* * *
— Деньги привез? — спросил он.
— Около трех тыся…
— Не так громко!
— Я говорю шепотом, господин Достабль.
Достабль воровато оглянулся. Настоящий житель Анк-Морпорка услышит слово «тысяча» на любом расстоянии, как бы тихо вы это ни произнесли. Более того, настоящий гражданин Анк-Морпорка услышит вас, стоит вам только подумать о таких деньгах.
* * *
— Можем попробовать исполнить «Анархию в Анк-Морпорке», — неуверенно предложил Джимбо.
— Это у нас еще не разу не получилось, — сказал Нодди.
— Ну и что в этом плохого?
— Ладно, думаю, можно попробовать.
— Превосходно! — воскликнул Крэш и вызывающе поднял гитару. — Мы сможем! Ради секса, наркотиков и музыки Рока!
Он почувствовал на себе недоверчивые взгляды.
— А ты не говорил, что пробовал наркотики, — осуждающим тоном произнес Джимбо.
— Если уж на то пошло, — добавил Нодди, — не припоминаю, чтобы ты нам рассказывал, что занимался…
— Одно из трех — не так уж и плохо! — завопил Крэш.
* * *
— Есть такой Святой Бобби, — сказал он. — Наверное, это от него пошло выражение «надраить задницу».
— Что-что?
— На самом деле он был ослом, — пояснил Чудакулли. — Много сотен лет назад Омнианская церковь произвела его в сан епископа за то, что он всю жизнь таскал на себе какого-то там святого. И после смерти этому ослу поставили памятник. Особо трепетно верующие относятся к задней части памятника, потому что именно за эту часть животного держался святой, перед тем как отойти в иной мир. Говорят, если к ней прикоснешься, на тебя снизойдет благодать. Это к ослиному-то заду?! Как бы там ни было, задница памятника аж блестит, так ее отполировали. Наверное, отсюда и пошло выражение «надраить задницу»…
— Нет… нет… нет, аркканцлер, — помотал головой Думминг. — Вообще-то, это выражение обычно употребляют в армии. И не «надраить», а «надрать»…
— Интересно, а как определить, где у Тварей задницы? — продолжал Чудакулли. — У этих Тварей из Подземельных Измерений отовсюду торчат руки-ноги.
— Не знаю, аркканцлер, — устало произнес Думминг.
— В общем, мы начистим те их части, которые попадутся под руку…
* * *
Крэш поднял гитару и попытался взять аккорд.
— Подумать только! — воскликнул Чудакулли.
— Аркканцлер?
— Звук точь-в-точь такой, как если бы кошка попыталась погадить с зашитой задницей.
Думминг был просто в ужасе.
— Аркканцлер, ты хочешь сказать, что когда-то заши…
— Конечно нет, но звук был бы именно таким. Уверен в этом.
* * *
Волшебники оцепенели от жуткого крика, потрясшего здание. В нем было что-то животное, но одновременно и каменное, металлическое, зазубренное, как пила.
Наконец профессор современного руносложения нашел в себе силы прошептать:
— Такой ужасающий, леденящий кровь, пронизывающий до мозга костей крик вовсе не значит, что произошло нечто кошмарное.
Волшебники осторожно выглянули в коридор.
— Он донесся откуда-то снизу, — сказал заведующий кафедрой беспредметных изысканий, направляясь к лестнице.
— Почему же ты идешь вверх?
— Потому что я не идиот.
— Но это может быть какая-нибудь ужасная Тварь!
— Правда? — заведующий побежал по лестнице еще быстрее.
— Хорошо. Поступай как хочешь. Это твое решение. Только не забудь, наверху живут студенты.
— А… э…
Заведующий кафедрой медленно спустился, с опаской поглядывая наверх.
* * *
На тележке стояли два колеса от телеги, одно за другим. Между ними было установлено седло, а перед седлом — труба с причудливым двойным изгибом, чтобы кто-либо сидящий в седле мог за нее ухватиться.
Конечно, вся конструкция была сделана из всякого мусора, и все же, особенно при мерцающем свете свечей, она обладала каким-то темным органичным качеством, не совсем жизнью, но чем-то динамичным и волнующим, напряженным и сильным, что заставляло декана дрожать. Она излучала нечто предполагающее, что одним только своим существованием и внешним видом она нарушает не менее девяти законов и двадцати трех указаний.
* * *
— Сейчас я на нее сяду, — сказал декан.
Волшебники почувствовали, как что-то утекает из их душ, а на пустое место приходит неуверенность.
— Послушай, старина, я бы этого делать не стал, — сказал главный философ. — А вдруг она как помчится…
— Плевать, — откликнулся декан, не спуская глаз с тележки.
— Я имею в виду, эта машина, она ж не из этого мира, — пояснил главный философ.
— Я прожил в этом мире больше семидесяти лет, — сказал декан, — и нахожу его крайне скучным.
Он вошел в круг и положил руку на седло. Седло задрожало.
— ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ.
На пороге подвала возникла высокая темная фигура. В несколько шагов она пересекла комнату и вошла в круг.
Костяная ладонь опустилась на плечо декана и вежливо, но настойчиво отодвинула его в сторону.
— БЛАГОДАРЮ…
Фигура вскочила в седло, схватилась за руль и повернулась к присутствующим.
В некоторых ситуациях нужно следовать сценарию…
В грудь декана уткнулся костяной палец.
— МНЕ НУЖНА ТВОЯ ОДЕЖДА.
Декан отступил на шаг.
— Что?
— ДАЙ МНЕ СВОЮ МАНТИЮ.
Декан крайне неохотно снял кожаную мантию и передал незнакомцу.
Одним движением Смерть облачился в нее. Так-то лучше…
— ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИМ…
Синее пламя вспыхнуло на кончиках его пальцев и ломаными линиями побежало во все стороны, чтобы расцвести разрядами на каждом перышке и на каждой бусинке.
— Но мы же в подвале! — напомнил декан. — Это что, не имеет значения?
Смерть внимательно посмотрел на него.
— НЕТ.
* * *
Смерть привык двигаться быстро. Теоретически он был везде. Самый быстрый способ передвижения — это уже находиться там, где нужно.
* * *
Смерть понимал, что рано или поздно ему надо будет остановиться. И до него постепенно начало доходить, что в словарном запасе этой странной конструкции нет таких понятий, как «Снизить скорость» или «Безопасное движение».
По самой своей природе эта машина не могла снизить скорость — ни при каких обстоятельствах, кроме драматическо-катастрофических.
В этом и была беда музыки Рока. Она любила все делать по-своему.
Нос машины угрожающе пошел вверх, скорость по-прежнему росла…
* * *
Снег затанцевал, когда заговорила музыка:
«Ты не можешь меня убить».
Смерть достал из-под мантии гитару. Она была раздавлена, но это не имело значения. Очертания ее то вспыхивали, то гасли, струны тускло светились.
Смерть встал в позу, за которую Крэш, не задумываясь, отдал бы жизнь, и поднял руку. В его руке блестел осколок. Если бы свет был способен издавать звуки, он сказал бы «дзинь».
«Он хотел быть величайшим в мире музыкантом. Закон следует соблюдать. У каждого человека своя судьба».
На сей раз Смерть не улыбнулся.
Он опустил руку на струны.
Звука не было. Наоборот, — звук прекратился, шуму пришел конец — только сейчас Сьюзен поняла, что все это время их окружал какой-то гул. И этот гул был раньше. Он был вокруг нее всю жизнь. Такого рода шум не слышишь, пока он вдруг не исчезнет.
Струны замерли.
Существуют миллионы аккордов. Существуют миллионы чисел. Но все забывают о нуле. Но без нуля числа — не более чем арифметика. Без пустого аккорда музыка — не более чем шум.
Смерть сыграл пустой аккорд.
* * *
Смерть закашлялся.
— ГМ…
— Прости?
— ЗНАЮ, ЭТО ПРОСТО СМЕШНО…
— Что?
— ГМ… ТЫ НЕ БУДЕШЬ ПРОТИВ ПОЦЕЛОВАТЬ СВОЕГО ДЕДУШКУ НА ПРОЩАНЬЕ?
Сьюзен молча смотрела на него.
Голубой огонь в глазницах Смерти медленно угасал, и свет, угасая, казалось, втягивал ее взгляд в глазницы и в темноту за ними…
…Которой не было конца, она продолжалась и продолжалась. И ее невозможно было описать словами. Вечность — это ведь людская придумка. Название сразу дает размеры, пусть даже невероятно огромные. Тогда как эта темнота была тем, что осталось, когда вечность умыла руки. И в ней жил Смерть. Один.
Она встала на цыпочки, пригнула к себе его голову и поцеловала в макушку. Макушка была гладкой и белой, как бильярдный шар.